не отводя взгляд. — И не надо в самом лучшем. Для меня ресторан — это там, где на стене кабанья голова, стоит бильярдный стол, и пиво наливают не в вычурные бокалы, а в нормальные стеклянные кружки с толстым дном. Которыми, если что, можно и лоб пробить.
— Узнаю Оксану Геннадьевну, — сказал я с улыбкой. — Есть одно такое местечко. Знаю его ещё с девяностых.
— С девяностых знаешь? — приподняла бровь Кобра, глядя на меня испытующе.
— Нет, — быстро поправился я. — Знаю-то недавно. Но само заведение работает ещё с девяностых, и там ничего не поменялось. Так говорят.
— Да ладно, — усмехнулась Оксана. — На экскурсию в мое детство приглашаешь?
— Типа того… — ответил я.
Она покачала головой, но уголки губ дрогнули в улыбке.
— Ну всё, тогда в семь вечера я за тобой заеду, — сказал я.
— А я вообще-то ещё своего согласия на свидание не давала, — пробурчала Кобра, хмуря брови.
— А оно и не требуется, — ответил я. — Не пойдёшь — силой заберу.
Кобра вдруг улыбнулась, шагнула ближе, обвила руками мою шею.
— Вот ты, вроде, молодой, Макс, — сказала она тихо, глядя в глаза, — а разговариваешь как настоящий мужик. Этим ты меня и взял. Нет сейчас таких.
— Да ладно, — хмыкнул я. — Прям уж нет?
— Ну… не знаю, — она улыбнулась чуть шире. — А мне другого и не надо.
И мы снова поцеловались. На этот раз спокойно, без всякой спешки — так, как целуются люди, которым уже не нужно ничего доказывать.
* * *
Ресторан назывался когда-то красиво — «Сны золотые». Теперь это имя казалось немного пафосным, но в этом пафосе была своя теплая нота, что-то от прошедшей эпохи, от тех времён, когда жизнь казалась проще и понятней.
Это заведение я знал давно. Мы с Генкой, или, как я его называл — Генычем, частенько здесь собирались. Старый друг, одноклассник, информатор, а по совместительству — собутыльник. Сидели за нашим привычным столом, пропускали по кружке пива, обсуждали всё — дела, новости, работу, женщин. Иногда просто молчали и слушали музыку, крутившуюся где-то на фоне, в хриплых динамиках советских времен.
«Сны золотые» были оформлены под охотничий домик. Грубая красота, никакого глянца. Камин с кованой решёткой, тяжёлые столы из цельного дуба с толстенными столешницами, на стенах — головы зверей, старые охотничьи ружья, латунные канделябры, чёрные от времени. Вместо ресторанных кресел — лавки с мягкими меховыми накидками, от которых пахло дымом и старым деревом. В углу висел зеркальный шар — тот самый, родом из девяностых, и под ним медленно вращался световой прожектор, разбрасывая по залу пятна белого и синего света.
Музыка тоже была из той эпохи — хиты девяностых, немного затёртые, но от этого только ближе к сердцу. Гитара, синтезатор и этот странный, почти по-детски наивный оптимизм в голосах. Всё звучало просто, но так живо, что казалось — время снова повернуло вспять.
Всё в этом месте лично на меня навевало ностальгию. Оно пахло девяностыми — временем, когда казалось, что всё по плечу. Непростое время, но для многих тогда воздух был полон надежд и сумасшедших идей, когда можно было начать с чистого листа — открыть своё дело, заработать с нуля, крутиться, рисковать, падать и снова вставать.
И этот ресторан всё это хранил. Как старый друг, переживший штормы и выстоявший, он стоял на своём, не поддаваясь времени. «Сны золотые» — место, где прошлое не умирало, а просто сидело за соседним столиком.
Мы с Оксаной вошли внутрь, и нас встретил не дежурный официант или юная студентка на подработке с наигранной улыбкой и шаблонной фразой «Добрый день, у вас столик заказан?», — нет.
Нас встретил сам Петрович.
Седой, с пышными усами, густыми, как метёлка, он всё ещё держался прямо, с той же степенной осанкой, как и тридцать лет назад. Я помнил его хорошо — тогда он был крепким, черноусым ловеласом, гусаром до мозга костей. Подвыпивших клиенток он встречал с блеском в глазах, замасливал витиеватыми комплиментами, шептал им что-то на ухо у зеркала, щекоча усами шею, и иногда ему удавалось увести особо разгорячившуюся даму в подсобку. Теперь ему было далеко за шестьдесят, но в нём оставалось что-то прежнее — та же ухоженность, те же глаза, прищуренные весело и лукаво.
— Добрый день, — сказал он, усмехнувшись в ус.
— У нас заказан столик, — сказала Кобра.
Петрович отмахнулся ладонью, как старый знакомый.
— Знаю, знаю. Для сотрудников у нас всегда найдётся местечко, — произнёс он с уважением.
Петрович уважал «нашего брата» ещё с девяностых, когда служил только лишь администратором этого заведения. Тогда здесь кипела жизнь, дым стоял коромыслом, а сам Петрович ходил по залу, как царь. Потом времена поменялись, он выкупил помещение и стал уже не просто администратором, а хозяином, совмещая должности, как человек, которому тяжело отдать своё детище в чужие руки.
Он не шиковал, но жил, как хотел. Сам встречал гостей, сам следил за порядком. Такой уж у него был бзик — никому не доверять приём посетителей. За эти годы не изменилось ничего: тот же интерьер, тот же запах дерева и старого лака, те же отдающие немного нафталином охотничьи трофеи на стенах. Только усы, когда-то чёрные, стали абсолютно белыми.
Женщин, что позволяли бы ему шутить и щупать, становилось всё меньше, да и сам Петрович уже не был тем прежним донжуаном. Но жил он всё тем же рестораном. И когда кто-то предлагал ему хорошие деньги за помещение, Петрович только качал головой и отвечал по-своему:
— Отсюда я уйду только ногами вперёд. И только тогда «Сны золотые» уйдут вместе со мной.
Несмотря на будний день, в ресторане был оживлённо. «Сны золотые» оставались живой легендой — единственным в городе заведением, сохранившим дух тех времён, когда мы ещё были молоды, беспечны и верили, что всё впереди.
Некоторые из тех, кто когда-то сидел здесь за соседними столами, так и остались в городе, превратившись в завсегдатаев. В зале царила особая атмосфера. Молодёжью тут и не пахло. Мы с Оксаной оказались, пожалуй, самыми молодыми среди всех посетителей.
Кобра выглядела сногсшибательно. Когда я помог ей снять пальто и увидел платье — дыхание сбилось. На ней было струящееся, переливающееся черное платье, сотканное будто из мелких бисеринок-чешуек, мерцающих при каждом её движении. Истинная
