В этом турне по США и Канаде Гакк укладывает на лопатки и всех прочих знаменитых борцов.
Говоря о множестве титулов, которые необходимо подтверждать из года в год, Гакк пишет:
"…То обстоятельство, что я в то же время получил и титул чемпиона, было для меня второстепенным делом. Настолько второстепенным, что я впоследствии никогда не давал себе труда возобновлять эти звания чемпиона…"
И последние слова книги:
"В течение всей моей карьеры борца я никогда не придавал большого значения тому, буду ли я чемпионом или нет. Единственный титул, под которым я хотел, чтобы меня знали, есть просто мое имя Георг Гаккеншмидт".
Глава 82.
Среди объявлений, напечатанных в конце книги, привлекают внимание два:
ШКОЛА
атлетики и физического развития профессора И. В. ЛЕБЕДЕВА.
Атлетика, бокс, борьба, гимнастика, фехтование. Преподаватели:
И. В. ЛЕБЕДЕВ, господа ИВАНОВ, КАЛИНГЕН, КРЕСТЬЯНСОН, НИКИТЕНКО.
Санкт-Петербург, Эртелев пер., 5.
Профессор И. В. Лебедев – дядя Ваня Лебедев. Профессором он не был, однако спорт знал профессорски. Славился и силой, но главным образом как антрепренер и ведущий "чемпионатов мира", проводимых во множестве каждый год по городам Российской империи. Был душой русских спортивных журналов.
И второе объявление:
К сведению начинающих атлетов-любителей,
1-я московская арена физической культуры Атлета-рекордсмена С.
МОРРО-ДМИТРИЕВА. Существует с 1898 года.
Атлетика, борьба, состязания на призы. Плата помесячно 5 р., учащиеся – 4р.
Адрес: 3-я Мещанская, дом Шевлягиной, кв. № 33.
Морро-Дмитриев – один из чемпионов России (не местечкового чемпионата, а подлинного, всероссийского), основатель московской школы тяжелой атлетики (Как писал журнал "К спорту!" в ноябрьском номере 1912 года, "сколь велико число "чемпионов мира", если их принимать за действительность, полагаясь на слова господ организаторов и арбитров, хорошо видно из следующей таблицы, приводящей статистику "чемпионов" в одной Москве за четыре последних года…". В этой таблице сорок четыре имени).
…Мои выступления в Париже манили старых русских эмигрантов. Они мялись у раздевалки, представляясь в несколько странной манере: "Поручик третьей батареи первого гвардейского дивизиона…", "Прапорщик лейб-гвардии Семеновского полка…", "Сотник конвоя…". Со мной уже был один из них – Красовский из Чернигова.
Позже самый старший из них по званию – отнюдь не дряхлый старик – снисходительно обронил Красовскому:
"Поприсваивали чины, а на деле – статские или в лучшем случае прапоры из студентов. Картинка для Аверченко или Дорошевича". Красовский ухмыльнулся: "Амфитеатров тоже не заскучал бы". А мне шепнул: "Я сам из студиозов. Юрист без двух курсов".
На мои выступления они сходились, потому что тяжелая атлетика была самым популярным и едва ли не единственным развитым из видов спорта в дореволюционной России наряду с конным и фехтованием. И, конечно, наведывались за кулисы те из них, кто имел к тяжелой атлетике хоть какое-то отношение.
Я выходил на помост, возвращался, а в дверях завязывались разговоры о памятных гастролях, местечковых силачах. Забальзамированный русский язык начала XX века, приправленный французскими словечками!
В ту пору я был первый с их бывшей Родины, кто после революции носил почетный титул "самый сильный человек в мире",– это-то и манило стариков. Они не скрывали, что гордятся русской силой.
Я смотрел, слушал и вспоминал Дон Аминадо Шполянского:
Живем, бредем и медленно седеем…
Плетемся переулками Пасси…
И скоро совершенно обалдеем
От способов "спасения" Руси!..
Правда, теперь никто из них не вел речи о спасении Руси.
После моего выступления на парижском помосте (в тот раз мы выступали вместе с Сашей Курыновым) старики размякли, подобрели и, прикладывая платки к глазам, пустились в самые проникновенные воспоминания…
Нет даже слова такого
В толстых чужих словарях.
Август. Ущерб. Увяданье.
Милый единственный прах…
Правда, диковато было слышать, когда спрашивали: "Из какой вы губернии?" И совсем поставил меня в тупик бывший поручик Селенгинского полка (полк прославился в Крымскую войну 1854-1856 годов; один из редутов, прикрывавших Малахов курган, носил его имя, так как селенгинцы его возвели и все там полегли). Бывший поручик попросил переслать в Киев платок для его любимой. Расстался он с нею в июле 1919 года! И ее последнее письмо-он положил передо мной конверт: в штемпеле – 1935! Я постарался убедить, что не имеет смысла посылать по этому адресу платок. Бывший поручик заупрямился: он десятилетиями слал ей письма. Я запомнил имя той: Вера Кобецкая. "Невеста",-пояснил он погодя, складывая платок. А за его спиной стояла пожилая француженка – жена, судя по всему так и не ставшая любовью. Он перехватил мой взгляд и с горделивой улыбкой пояснил: "Она у меня мила. Правда, не дашь шестидесяти? Умеют быть женщинами…"
…Русское лето в России,
Запахи пыльной травы,
Небо какой-то старинной,
Темной, густой синевы…
Несколько трагикомический случай вышел у меня с другим бывшим офицером. Старик вынашивал мечту – умереть на Родине. На Западе толком не прижился, относился к нему как к глупому недоразумению. Брак оказался бездетным, даже в этом обидность, запустение дней…
Слово за слово, попросил похлопотать.
И я по возвращении из Парижа отправился на прием в Секретариат Президиума Верховного Совета СССР. Там сказали: "Пожалуйста. Пусть оформляет документы, но нужно, чтобы его кто-то принял. У нас трудно с жильем. Выделить что-то отдельное не можем. У него есть родственники?"
Таковой отыскался, но принять парижского родича наотрез отказался. Мне написал: "Знали бы, сколько я из-за него натерпелся!" Вообразить совсем несложно.
Словом, возвращение моего парижанина сорвалось. Долго я получал от него письма. Иногда он присылал книги, газеты. И нет-нет в письмах прорывалось недоумение: вот какой год треплю костюмы, рубахи, туфли… из тех, запасенных впрок; вещи немодные, даже страшноватые нынче, а конца им нет…
…Утро. Пастушья жалейка.
Поздний и горький волчец.
Эх, если б узкоколейка
Шла из Парижа в Елец!..
Шполянский
И вот тогда от стариков я впервые услышал о знаменитой московской школе атлетики Морро-Дмитриева, где "драконили железо жадно и по всем правилам". Точностью, обилием фактов меня поразил рассказ моложавого старика с выпуклой грудью. Я уже знал: он спортивный репортер одной из парижских газет, подрабатывает массажем, а в прошлом… надежда русской тяжелой атлетики, обладатель всероссийского рекорда накануне революции. С каким же благоговением отзывался Александр Григорьевич Красовский о своем учителе Морро-Дмитриеве!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
