о выделении металла, образцы пуль, заявки на стамески и напильники. Скука смертная, от которой у любого жандарма на досмотре сведет скулы.
А вот внизу, под плотной кожей, прошитой двойной дратвой, лежал наш «ядерный чемоданчик». Чертежи ствола штуцера под кремневый затвор. Схема нарезов. Будущее русской армии, спрессованное в несколько листов бумаги.
— Помнишь легенду? — спросил я, чувствуя себя резидентом разведки, отправляющим агента в Берлин сорок пятого.
— Помню, — прогудел он. — Еду за железом, да инструмент приглядеть. А бумаги — так, для порядку, чтоб приказчики не борзели.
— Если остановят…
— Если остановят — дурака включу, — он подмигнул, и в густой бороде мелькнула улыбка. — Мы, тульские, это умеем. «Барин послал, знать не знаю, ведать не ведаю, а ну поди прочь, у меня бумага с орлом».
Он полез в сани, кряхтя и устраиваясь поудобнее. Сани скрипнули, принимая вес мастера.
— С Богом, Потап, — я протянул руку.
Он стянул варежку и пожал мою ладонь.
— Не сумлевайтесь, герр Максим. Довезу. И сделаем. А коль не сделаем — так и возвращаться незачем.
Он гикнул на лошадь, дернул вожжи. Сани тронулись, со скрежетом прорезая ледяную корку. Я стоял и смотрел ему вслед, пока серый туман не проглотил сначала спину в тулупе, потом задок саней, и, наконец, стих даже скрип полозьев.
Осталась только тишина и запах конского навоза.
Я чувствовал себя опустошенным. Словно отрезал от себя кусок и бросил его в неизвестность. Это чувство знакомо любому тимлиду, который отправил сырой релиз на продакшен в пятницу вечером и теперь сидит, глядя в монитор, ожидая, когда посыпятся первые отзывы.
Я вернулся в мастерскую, продрогший до костей. Здесь было тепло, пахло стружкой и остывшей печью, но что-то неуловимо изменилось. Воздух стал другим. Разряженным.
Кузьма сидел у верстака, ковыряя стамеской заготовку для приклада. Он даже не поднял головы, когда я вошел, но я видел, как напряжена его спина.
— Уехал? — глухо спросил он, не оборачиваясь.
— Уехал.
Кузьма кивнул и с силой вогнал стамеску в дерево, снимая слишком толстую стружку.
Без Потапа мастерская осиротела. Они с Кузьмой были как сиамские близнецы, сросшиеся не телами, а навыками. Потап — голова и голос, Кузьма — руки и молчаливое согласие. Теперь, когда «голова» уехала за сотни верст, «руки» тосковали. Кузьма то и дело поворачивал голову в сторону пустого верстака Потапа, собираясь что-то спросить или попросить подержать деталь, и каждый раз натыкался взглядом на пустоту. Его лицо при этом дергалось, словно от зубной боли.
— Тошно мне, герр Максим, — буркнул он к обеду, отшвыривая киянку. — Работа не идет. Словно правая рука отсохла.
— Терпи, Кузьма, — ответил я, хотя самому хотелось выть. — Ему там тяжелее. Он сейчас по тракту трясется, а мы в тепле.
Ожидание.
Оно стало нашей новой пыткой, изощреннее любых интриг Ламздорфа. Ламздорф был врагом видимым и понятным. Ожидание же было вязким, как болотная жижа, и невидимым, как радиация.
Ожидание разъедало нервы, как ржавчина — несмазанный механизм. Сидеть сложа руки было невыносимо. Энергия, которой некуда было выплеснуться, грозила взорвать нас изнутри, как перегретый котел.
Нам нужна была отдушина. Проект-спутник. Что-то, что можно делать здесь и сейчас, пока Потап сражается с тульской бюрократией и дорогами.
— Свинец, — сказал я на третий день этой пытки тишиной, глядя на Карла Ивановича, заглянувшего к нам во флигель. — Нам нужен свинец, герр управляющий. Много.
Карл Иванович моргнул, поправляя накрахмаленный воротничок.
— Свинец? Для крыши? Или трубы паять?
— Для души, — отрезал я. — И для дела. Несите всё, что найдете. Старые пломбы, оплетку кабелей… тьфу ты, труб, дробь, грузила. Всё, что плавится.
К вечеру в углу мастерской стояло корыто. Грязное, помятое, но полное сокровищ: серые, тусклые чушки, обрезки листового свинца, какие-то сплющенные пули, выковырянные из старых мишеней.
— Будем лить, — объявил я, выставляя на верстак нашу главную драгоценность — пулелейку.
Ее мы сделали еще при Потапе. Стальная форма, две половинки, соединенные шарниром, с деревянными ручками. Внутри — негатив нашей мечты: профиль пули Минье с тем самым коническим углублением в донце.
— Зачем? — спросил Николай, пробуя на вес кусок свинцовой оплетки.
— Затем, Ваше Высочество, что когда привезут стволы, нам нужно будет чем-то стрелять. И не чем попало, а идеальным боеприпасом. Пуля — это душа выстрела. Ствол только задает направление, а летит-то она.
Мы разожгли печь. Для свинца много не надо. Старый чугунный котелок стал нашим тиглем.
Свинец плавился неохотно, оседая серыми каплями, потом вдруг сдавался и превращался в тяжелую, ртутно-блестящую жидкость, подернутую радужной пленкой окислов.
— Шлак снимай, Кузьма! — командовал я.
Кузьма, оживившийся при виде настоящего дела, ловко орудовал ложкой, сгоняя грязь в сторону.
— Чистое как слеза, герр Максим! — гудел он, и в его голосе впервые за эти дни слышался азарт.
Николай стоял рядом с пулелейкой. Он надел толстые варежки, лицо его было сосредоточено, на лбу выступили капельки пота от жара печи.
— Лей! — скомандовал он.
Я зачерпнул расплавленный металл маленьким ковшиком. Тонкая, сияющая струйка потекла в литник формы. Свинец булькнул, заполнил пустоту и застыл маленькой круглой шапочкой сверху.
— Ждем, — я отсчитывал секунды. — Раз, два, три… Остывает. Свинец садится при остывании, надо подливать, чтобы раковин не было.
Щелк.
Николай развел ручки формы.
На верстак с глухим стуком выпала Она. Первая.
Еще горячая, матово-серая, идеальной формы. Маленький свинцовый желудь смерти.
Николай схватил ее щипцами (руками еще нельзя — ожог гарантирован), поднес к глазам.
— Красивая… — выдохнул он.
— Проверяем, — я взял штангенциркуль. — Диаметр… Семнадцать и четыре. Юбка… В норме. Вес…
Мы взвесили ее на аптекарских весах, которые я тоже «экспроприировал».
— Тридцать два грамма. Тяжелая, зараза. Как добрый камень.
И началась работа. Монотонная, жаркая, гипнотизирующая.
Зачерпнуть. Залить. Подождать. Открыть. Стук.
Зачерпнуть. Залить. Стук.
Мы превратились в конвейер. Кузьма плавил и чистил расплав, я разливал, Николай раскрывал форму и складировал готовую продукцию, срубая литники кусачками.
Звон падающих пуль о дно деревянного ящика стал нашей музыкой. Дзынь-тук. Дзынь-тук.
Это успокаивало. Вид растущей горки пуль давал ощущение контроля. Мы не просто ждали. Мы готовили боекомплект. Мы вооружались.
— Сколько уже? — спросил Николай вечером, вытирая сажу со щеки. На его лице, перемазанном гарью, сверкали белки глаз и зубы. Он был похож не на принца, а на подмастерье
