– В подвал?
Бартон кивнул.
– Недалече, там, где окорока и все такое. Огарков ей оставили свечных. И велели прятаться, ежели кто идет. Она и сидела. Сидела, сидела, а потом пропала.
– И ты полез искать?
– А как иначе-то?
Удивление искреннее. И вправду, как иначе, если ребенок пропал. А ведь… ведь иначе выходит. Не девочка выходила в отель. Лестница одна. И в обеденное время на ней наверняка людно. Кто-то спускается на кухню, кто-то поднимается. Несут еду в ресторан, а оттуда – грязную посуду. Незаметно не выбраться. Да и если малышка привыкла сидеть внизу, то не стала бы рисковать работой матери.
Тогда…
Тогда выходит, что кто-то спустился?
Из благородных? На кухню?
Еще одно сомнительное предположение. Этот человек тоже не остался бы незамеченным. Его вспомнили бы. И указали.
Тогда…
Девочка ошиблась?
Сомнительно.
Леди Анна? Тоже вряд ли ошиблась. Скорее уж приукрасила рассказ. Или сама не знает правды? Девочка могла и соврать, что была наверху. Нарочно? Или… сама не помнит? Она, если подумать, уже почти и не дух, переменившись. Что там осталось от разума? Памяти?
Не суть важно.
Если по той лестнице никто не проходил, значит, проходили по другой.
– Сперва я грешным делом решил, что она спряталась. – Бартон огляделся. – Тут места-то много. Еще же холодная есть, с тушами и мясом. Отдельно – для сыров. И для колбас. Коптильня стоит, хотя уж давно ничего не коптили. Ну и так, хватает где. Я… звал ее. И Норма звала. Искали.
Не нашли.
– Она отчего-то решила, что Тильда ушла наверх, и сама туда бросилась. Уже и плевать хотела, что уволят.
Женщину было жаль. Пусть даже жалость эта совершенно не имела смысла.
– Тогда-то Киргстон и узнал, и… не только он. Он бы, будь его воля, приказал выставить Норму вон. И все.
– Но?
– Разговор услышал постоялец. Тоже военный. Он и велел поиски организовать. Полицию вызвал.
Хороший, должно быть, мужик.
– За Саттервудом послали… а тот говнюк, но боязливый. И о репутации печется. Кабы кто донес, что дите не искали, шкандаль бы случился. – Слово явно пришлось Бартону по вкусу. – Вот он уже и слуг напряг, чтоб отель сверху донизу весь обыскали.
Не помогло.
– Только в подвалы никто соваться не хотел.
– Кроме тебя?
– Я… – Бартон потер шею. – Я сразу понял. Наверх она уйти не могла. Стало быть, там… прошел и через одну дверь, и через другую. Надеялся все – может, тут она где, среди бочек. А потом увидел, что эта вон дверь открыта… аккурат как сейчас.
Эдди обернулся.
Дверь и вправду была приоткрыта. Засов? Замок?
Замок лежал на земле. И дужка его переломилась под собственной тяжестью. Эдди наклонился. Надо же, проржавела. Когда успела только? Он ведь держал этот замок в руках минут десять назад. На нем и следа ржавчины не было.
– Говорю же, отель жрет… берет людей. Одного в год.
– Погоди…
– Тильда вон. До нее Урсула была, посудомойка. Ее и искать-то не стали. Киргстон только спустился, убедился, что замка опять нет, и новый повесил. Тут все, кто давно работает, знают, что лучше не соваться в подвал по одиночке. А новичкам не говорят.
– Почему?
– Он все одно свое возьмет, так пусть из новых… горничная еще в том году.
– А в этом?
– Пока никого, да… я свою давно уговариваю уйти. Ее ведь и в дома сманивали. Хорошей поварихе везде рады будут. А она отменнейшая. Но нет, уперлась… Баба есть баба. Ежели чего для себя решит, то с места не сдвинешь.
Он покачал головой. И поинтересовался:
– Пойдешь туда?
– Ты же пошел. – Эдди коснулся двери, и та беззвучно отворилась, словно приглашая. Вот только гнилью потянуло.
Бартон поморщился.
– Чуешь?
– А то… смертью несет.
Дар? Вряд ли. Скорее уж опыт. Если и вправду пограничник, если воевал, то и смерть видел. А тот, кто ее хоть раз увидит, тот уже не забудет.
– Я и один справлюсь.
– Велено показать.
– Только поэтому?
– Своих не бросаю.
– А я свой?
– Всяко не чужой. – Бартон наклонился и вытащил из-под штанины клинок. – Зачарованный. Достался от одной сиу.
– Ты и с ними встречался?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
– А думаешь, кто меня вытащил? Молодняк их – безголовые. Как-то раз вынесло на меня одну на фронтире. Девчонка совсем. Сама тощая. Глазами зыркает и молчит, готовится к смерти.
– А ты?
– А что я? Ножичек забрал, пинка дал и пустил восвояси. Потом мамаша ее уже в лагерь спустилась. О мире говорить. И меня нашла. Вот ведь… Старые – они прям жуть. Но сказала, что раз я так, то и подарочек мне будет. И ножичек этот зашептала. Мол, ни одна нечисть теперь не рискнет приблизиться.
Дорогой подарок.
И выручить за него в городе можно куда больше сотни золотых. Но такие не продают, разве вовсе уж прижало.
– Я-то о том не особо трепался. Но… случалось, что помогал.
– А с лицом как вышло?
– Это потом уже. Торговцы… дурную траву везли и еще чего. Мы на тропе встали, только не учли, что караван большой. И охрана с ними. Мы их покосили, но и они нас. Только я выжил.
И вышел на пенсию.
Но и это, если подумать, неплохой исход. Почти счастливый.
– Держись сзади. – Эдди вытащил дудочку. Что-то подсказывало, что она здесь будет полезнее клинка, пусть даже зачарованного. – Если почувствуешь что, лучше уходи.
Бартон мотнул головой. Непонятно, то ли «да», то ли «нет».
– Слушай. – Мысль вдруг показалась удачной. – Матушка тут переедет скоро. В свой дом. И прислуга понадобится… всякая.
Заодно и такая, которая приглядит. А если что, и поможет.
– Пойдешь?
– А кухарка?
– Куда в доме без кухарки.
– Старшенькая моя в горничных…
– Не наглей. Тут уж матушка сама будет решать, но если что, слово замолвлю.
Глава 41, в которой царят мрак, ужас и высокая мода
– Нет, нет и нет! – Голос леди Диксон поднимался до потолка. – Разве вы не видите? Этот оттенок ей совершенно точно не подойдет! Или вы хотите, чтобы кожа ее желтой казалась?
Я закрыла глаза.
Дышим.
Глубже.
Ровнее. И думаем о хорошем. О еде. О вкусном стейке с кровью, о ребрышках барашка под клюквенным соусом. Шоколадном пудинге.
Конфетах.
Дышать стало легче.
– Милисента? – Голос свекровищи оторвал от мысленного созерцания торта. Огромного. Такого, который, может, даже дочке мэра нашего видывать не приходилось. – С тобой все в порядке?
– Почти, – бодро соврала я. – Но… можно, я пойду?
– На кухню?
Я кивнула.
Следят, стало быть.
– Я лучше прикажу, чтобы сюда подали. Все-таки не дело, когда юная леди проводит столько времени на кухне.
Ну да, и жрет все, что видит. Но этого она не сказала, и я тоже промолчала.
– Тебя это совсем не волнует? – поинтересовалась леди Диксон, поглядывая на девиц, что выстроились у стены. Тех самых, со шпильками.
И командует ими женщина в зеленом платье, щедро украшенном кружевами и бантиками.
– Платье?
– Платье. Ленты. Представление.
– Не волнует, – призналась я. – А куда представляться-то?
– Так, перерыв. – Леди Диксон взмахнула рукой. – Чай подадут. И будьте добры подумать, что вы и вправду можете предложить такого, чтобы мне не пришлось искать новую модистку. Идем, дорогая.
Это уже мне?
Точно мне?
Я оглянулась. Нет, в комнате никого, кроме маменьки Чарльза, этих вот девиц и до крайности недовольной модистки. Причем недовольна она именно мной, хотя отчитала ее леди Диксон. И где, спрашивается, логика?
– Как ты себя чувствуешь?
– Спасибо. Неплохо.
– Голова не кружится? Не тошнит?
И тут до меня дошел смысл вопросов. Вот ведь! Я прислушалась к себе.
– Я не беременна.
Леди Диксон даже не споткнулась, но кивнула и сказала:
– А жаль… но это, полагаю, вопрос времени.
Что-то пугают меня такие разговоры.
Я покосилась на свекровь. Та мило улыбнулась в ответ.
