Мистер Вельт осушил свой бокал и, словно присматриваясь, уставился своим прищуренным глазом на опустивших головы гостей.
Часть вторая
Аренида
Жаль, что ученые слишком часто играют с огнем, не понимая последствий этой игры для человечества.
Глава I. Ржавые скалы
Любимец Вельта и его доверенное лицо мистер Тросс, одетый в белоснежный костюм, стоял на палубе яхты и смотрел в море.
Неподалеку от него болтали моряки.
– Тысяча три морских черта? – проворчал просоленный и выветренный бризами человек, переложив трубку из одного угла рта в другой. – Когда я вижу твою чугунную сковородку, мне приходит на ум старая история!
Негр-кок блеснул белыми зубами. Два матроса подошли поближе. Еще бы! Боцман опять хочет что-то рассказать.
Старенькая яхта, недавно вышедшая из капитального ремонта, неслась в свой тихоокеанский рейс, как, бывало, на увеселительную прогулку мистера Вельта-стар-шего, с прежней легкостью, пиратской скоростью и юным изяществом в дряхлом теле.
– Расскажите нам, дядя Эд! – попросил матрос.
– Когда же наконец мне надоест услаждать ваши дырявые раковины? – заворчал моряк, выколачивая трубку. – Ну, поверните свои уши на три румба.
Матросы и кок уселись на связки каната. Теплый ветер изредка доносил влажные брызги.
– Пусть кошка научится плавать, если с того времени прошло мало лет! – начал боцман.
Ганс Шютте вышел из своей каюты. Подражая истым морякам, он широко расставил ноги, похожие на бревна, облокотился о борт и с шумом вдохнул в себя свежий воздух.
Ветер фамильярно трепал его куртку, а Ганс Шютте смотрел на него, если только на ветер можно смотреть, и усмехался, словно у него было что-то на уме.
Да, Ганс Шютте смотрел именно на ветер, на воздух, на морскую смесь кислорода и азота, которую с легким гудением продолжал вдыхать.
Вдоль палубы, постукивая косточками пальцев по деревянной обшивке, опустив голову с торчащей шевелюрой, шел невысокий человек.
Шютте вытянулся и громоподобно приветствовал его.
Тот поднял усталое лицо с остренькой черной бородкой, молча кивнул.
Удаляясь, он продолжал постукивать пальцами о стенку. Если переборка в каком-нибудь месте кончалась, он не обращал на это внимания, продолжая выстукивать свою дробь в воздухе.
Когда, три раза обойдя палубу, человек этот наконец заметил, что у перил стоит не кто иной, как Тросс, он остановился.
– О, мистер Тросс! Не могу отделаться от ощущения нереальности всего, что происходит со мной, с нами…
– Тем не менее это вполне реально, – отозвался Тросс. – И вполне реально следом за нами идет караван кораблей во главе с «Голштинией» с людьми и грузами. Через десять дней они будут здесь.
– Я часто вспоминаю о нашем разговоре на закате… и стихи вашего поэта. Почему вы сказали тогда: «В сто тысяч солнц закат пылал»?
– Потому что, профессор, вижу две стороны применения вашего открытия… Не только вездесущее топливо, но и вездесущий огонь…
– Он не может быть вездесущим, мистер Тросс, пока я один владею «воздушной спичкой». Меня не так-то легко заменить. Ведь потому я и здесь, в этой экспедиции, которую хочу контролировать.
– Вы не сможете контролировать всех действий Вельта. Если бы вы, проф, доверились мне, я сумел бы укрыть и вас, и ваш секрет от любых глаз.
– Вы хотите, чтобы я открыл его вам?
– О нет! Я не специалист.
– Я бы очень хотел довериться вам, Тросс, но… мне нужно сделать для этого последнее усилие. Ведь вы доверенное лицо мистера Вельта. Не так ли?
– Очевидно, мистер Вельт уже сделал то усилие, которое вы лишь хотите сделать.
– И он доверился вам?
– Потому я и беседую с вами на его яхте, близ его острова, очень далеко от него…
– Но можем ли мы с мистером Вельтом доверять одному и тому же лицу? – вкрадчиво спросил Бернштейн.
– Вы сможете это сделать, если будете знать больше мистера Вельта.
– Я бы этого очень хотел.
– Поверьте для начала в то, что у меня найдется средство сделать вас недосягаемым для всех.
– Для всех? Но я-то хочу служить всему человечеству!..
– Человечеству вы и будете служить, это я вам гарантирую.
– Как имя поэта, который писал о закате?
– Маяковский.
– Поляк?
– Нет, русский.
– Вот как? – удивился Бернштейн и проницательно посмотрел на Тросса, потом вежливо раскланялся с ним и снова пошел по палубе.
Тросс настороженно смотрел ему вслед. Профессор, заложив одну руку за спину, другой задевая за все попадающиеся предметы, продолжал свой путь, опустив в глубокой задумчивости лохматую голову.
Ганс Шютте наблюдал за Бернштейном и Троссом, который остался стоять на своем месте.
– Обрабатываешь? – усмехнулся Шютте. – Ну, давай, давай, обрабатывай, обрабатывай. Это по твоей, а не по моей части.
До Ганса Шютте донесся раскатистый хохот матросов. – Он резко обернулся и прислушался.
– Пусть проглочу я морского ежа и он начнет во мне кувыркаться, если я не второй раз в жизни отправлюсь в такой проклятый рейс! Первый раз моим единственным пассажиром тоже был профессор. Он нанял мой моторный бот в Ливерпуле для увеселительной прогулки. Уплывали мы очень весело, тайком, ночью… и увеселялись до самой Арктики…
Ганс приблизился на несколько шагов:
– Эй, дядя Эд! Что вы тут врете про Арктику и ливерпульского профессора?
– Пусть язык мой заржавеет, как старый якорь, если вру, мистер Шютте! Мне очень не хотелось отправляться в рейс с одним-единственным пассажиром. Я знал, что у моего отца, старого шкипера, именно такой рейс и был последним. Однако мистер Вонельк заплатил мне вперед хорошую сумму, на которую можно было купить не одну бочку рому. А я в конце концов свободный моряк… свободный от лишних денег.
– Вонельк? – переспросил Шютте. – Англичанин?
– Нет, американец. Но он незадолго перед тем получил английское подданство. Кажется, как он говорил, это было нелегко. Будь я колесом на ухабистой дороге, если тут обошлось без дипломатических нот! Этот профессор Вонельк был ценной штучкой, что-то он знал такое, о чем стоило спорить дипломатам. В конце концов его уступили, как племенную лошадь.
– Вонельк? – глубокомысленно повторил Ганс. – Куда же вы его прокатили на боте?
– Я же вам говорю, сэр, в Арктику. До первой хорошей льдины… Пришлось ее искать на севере Баренцева моря, чуть ли не у самых берегов Земли Франца-Иосифа. Там были уже советские воды, и мне было не по себе. Но когда мы увидели наконец ледяные поля, тут-то и началось самое необыкновенное. Пусть у меня вырастут вместо рук ласты, если мой пассажир не решил уподобиться тюленю! Он потребовал, чтобы я его высадил на льдину. Я готов был лопнуть от изумления, как глубоководная рыба на воздухе. Он забрал радиостанцию, которую захватил из Ливерпуля, теплую палатку, немного продуктов и все-таки перебрался на наиболее симпатичную льдину, согнав с нее огромного тюленя. На обратном пути я видел на горизонте советский ледокол…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
