— Нам тогда тоже привезите в следующий раз, — тут же оценила удобство мама. — Мерки я вам дам. А платье это… — тут она поджала недовольно губы, — для служанки твоей, тоже ты нашел? Где только такое непотребство и шьют-то…
— Сделано по моему заказу и идее, — подтвердил я, что в прошлый раз не оговорка то была, от чего глаза мамы удивленно расширились. — Как и рубаха, и обувь. Ее кстати «тапками» решил назвать.
— Почему?
— Так, топаем же мы ногами в них. Слышала, как они шлепают?
— Ну так шлепками и назвал бы, — рассмеялась мама.
— Можно и шлепки, — улыбнулся я в ответ, радуясь, что удалось соскочить с темы про платье Пелагеи.
Через несколько минут отец отправил близнецов искать Корнея, чтобы тот возобновил занятия с ними. Люду мама увела в комнату, после чего мы остались с ним вдвоем.
— Евдокия! — крикнул отец, пока мы шли в кабинет.
— Да, сударь, — выскочила служанка из столовой, где убирала за нами тарелки.
— Еремея зови, — приказал он ей на ходу, через мгновение зайдя в кабинет и упав в свое кресло.
Я присел там же на стул.
— Вот что, — тяжело начал отец, раскуривая сигарету. — Не будем старост созывать. Сам сегодня объедешь наши деревни — посмотри, сколько сена собрали, узнай, чем души дышат. И пущай каждый староста по коню и мужику даст. Надо уже у Софьи наш инструмент забирать. Завтра Леонида Валерьевича навестим. Обещались же, итак уже опаздываем. И надо бы все же тебе помолвку устроить. Чтобы ни у кого дурных мыслей не возникало, что ты с девкой можешь из дома родного убежать. Али еще чего дурное совершить. Понял меня? — положив локти на стол и облокотившись на него, вперил он в меня взгляд.
— И с кем же? — напрягся я.
Мне такой поворот совсем не нравился.
— Да хоть бы и с Валентиной, раз уж тебе Кристина не по нраву, — пожал плечами папа.
— А если позже гораздо лучше партия подвернется?
— И где ты ее найдешь? — хмыкнул отец, откинувшись обратно на спинку кресла.
— В Дубовке. В Царицыне. Россия большая, — пожал я плечами.
— И покинешь отчий дом?
— Зачем? Это же жена в дом мужа переезжает, а не наоборот.
— Да я не о том, — отмахнулся отец, — чтобы там их найти, невест этих, надобно отсюда уехать. И для чего? Что ты там забыл?
— Так мне все одно придется для написания портретов в дома заказчиков ездить, — парировал я. — А кто такие портреты будет заказывать, как не дворяне, да купцы видные?
— Хмм, — задумался отец, — о том я не подумал. Ладно, даю тебе год. Ежели не найдешь себе за это время невесту, потом я сам за твое сватовство возьмусь.
— Чего ты так торопишь меня? Сам чай не в шестнадцать лет женился.
— Так я про женитьбу и не говорю. Про помолвку лишь.
— И ее легко расторгнуть, если нужно?
Отец нахмурился. Затем встал из-за стола и подошел к окну.
— Тревожит меня твое поведение, — ответил он, не глядя на меня. — Опосля того, как господь памяти тебя лишил, изменился ты, Рома. Сильно. Раньше — слушался и слова поперек не давал. А сейчас…
Откровения отца задели меня. Я-то уж думал, что он принял меня и забыл о потере мной памяти. Зря, как оказывается. Беспокоит это его. Так еще и мне по больному бьет! Я сам стараюсь о прошлой жизни не думать. Иначе на стенку полезу от мыслей тревожных. За маму в первую очередь, что там — в будущем — осталась.
— Если я не буду свое мнение иметь, то разве стану хорошим хозяином после тебя? Разве ты во всем деда слушался?
Помолчав, отец нехотя кивнул.
— Твоя правда. Ладно, оставим пока этот разговор. Вон, уже и Еремей идет.
Староста деревни зашел в кабинет через пять минут. Глубоко поклонился сначала отцу, затем уже не так низко и мне, после чего с выжиданием остался стоять.
— Мне конюх нужен, — без предисловий начал отец. — Но чтоб не как Аким. Бабам под юбки не лез, в спиртном меру знал, да умел язык на замке держать. Ну и за лошадьми уход держал достойный. Есть в деревне такие?
— Есть, как не быть барин. Да взять хотя бы моего второго сына — Митрофана. И за юбками не волочится, жинку давно уж имеет, и хмельное пьет лишь по праздникам и в меру, да и лошадей у нашей деревни всех обихаживает. Роды у них, опять же, без Митрофана не обходятся. Коли надо помочь лошадке ожеребиться — сразу его зовут! Рука у него в этом деле легкая, барин.
— И ты мне предлагаешь своего сына? — усмехнулся отец. — Такого справного, что тебе самому надобен должен быть. И от жинки его отрываешь. Еще небось он и деток имеет?
— Как же не быть. Двое у него, — кивнул Еремей.
— Вот. Без кормильца собственных внуков оставить хочешь? За что ты так на него взъелся-то?
— Да как можно, барин? — упал на колени староста. — Люблю я его, души не чаю!
— Ну и зачем тогда мне отдать хочешь в конюхи? За хозяйством следить он не сможет. С жинкой и детками меньше видеться будет. И платить я ему буду месячину, с которой ему оброк еще придется отстегивать. Так за что ты ему такую долю пророчишь?
Я слушал отца и понимал, что мне бы и в голову не пришло обо всех этих тонкостях спросить. Даже не представляю, насколько может сказаться на семье крестьянина потеря мужика. А отец — сразу просек, что что-то нечисто.
— На язык он остер шибко, — признался староста. — И частушки любит колкие про всех говорить. К месту и без. Сочиняет их на лету. Да такие обидные, что бьют его смертным боем, а он никак не уймется. Ежели бы не его полезность, так давно и удавили бы где-то по-тихому. Ну и на праздники он один из первых скоморохов у нас. Так как он — никто на дудочке играть не может! Аж за душу берет. Боюсь я за него, барин, что не удержатся мужики однажды. Рука у некоторых тяжелая, а Митрофан статью в меня пошел, — развел Еремей руки.
Я оглядел старика. Худой, низкий — ниже меня почти на полголовы, руки тонкие. Понятно, что силы в нем немного.
— Ты же сказывал, что он язык на замке держать может? — удивился отец.
— Дык, то про тайны я сказывал. Да и вас он никогда не поносил. Как же можно⁈ Но вот есть у него причуда — недостатки людские высмеивать. И ничего с этим поделать нельзя, — вздохнул горько старик.
— Ладно, зови своего Митрофана, — нехотя кивнул отец. — Посмотрю на него. И сам возвращайся, разговор еще не окончен.
— Я пока до Корнея схожу, — встал я со стула, — скажу, чтобы он мне лошадь запряг.
Отец лишь махнул рукой. Мужик нашелся на заднем дворе. Мальчишки под его приглядом делали упражнения, а он продолжил обкапывать плодоносные деревья. Все же никто ему прошлого приказа, подготовить мне площадку под занятия, не отменял.
— Корней, мне конь нужен. Отец отправляет деревни объехать.
— Заседлаю, барин, — кивнул он. — Если позволите, сейчас деревце пересажу и тут же все исполню.
— Хорошо, я пока у отца буду. Кстати, ты Митрофана, сына старосты, знаешь?
— Видел, — кивнул он. — Скоморох знатный, да и ну дудочке играть горазд.
— Еремей его конюхом к нам пророчит. Что думаешь, выйдет из него толк?
— С лошадьми он любо дорого обращается, — подтвердил слова старосты мужик, — но язык у него — что помело, — нахмурился он. — Уж не серчайте, ежели я ему укорот давать за это буду.
— Я предупрежу отца.
Когда я вернулся в кабинет, староста еще не пришел. Тут же и рассказал папе о просьбе Корнея.
— Вот как? — нахмурился отец.
На его лице появилось выражение из разряда «и хочется, и колется». Вроде и конюх справный нужен, и в этом плане Митрофан нам по всем статьям подходит. А с другой — язык мужика и подвести нас может в самый не подходящий момент.
— Давай его на испытательный срок возьмем, — предложил я. — Пускай пару недель у нас поработает. Если его колкости лишь против слуг да крестьян направлены, да вреда нам от них не будет, то и ладно. И Корнею разрешим ему бока мять изредка, для острастки, чтобы не наглел.
— Добре, — кивнул отец, и у него словно груз с плеч упал. — Так и поступим.
После этого я уточнил, как называются наши деревни, где они расположены — а то я лишь те, что по дороге в Дубовку видел, да спросил имена старост. Когда отец мне все рассказал, как раз и Еремей с сыном прибыли.
