перешел?
— Я просто тупой, — смеется. — Неудачные займы, неправильные вложения, сомнительный подбор персонала, попытки обхитрить налоговую, азартные игры, неоправданные риски на биржах.
— Я пару месяцев назад шимонтажку в Чертаново в карты выиграл, раз разговор зашел об азартных играх, — Юра разминает шею. — Дыра жуткая, и не перепродать, а заниматься ею не вижу смысла. Это тебе не кисейную барышню охаживать, зайчик. Согласен, роль жиголо тебе больше подойдет, но повозюкайся ты в грязи и прояви чудеса сообразительности. Сорок процентов от выручки — мои, если она, конечно, будет.
— Вариантов больше нет?
— Увы, — Юра разводит руками в стороны, — если бы Вика была горбатой, страшной, умалишенной, вся в бородавках и прыщах, то я бы тебя к ней кинул, чтобы ты ее радовал. А так, Кирюш, не обнаглел ли ты часом? Вот серьезно?
— Шиномонтажка так шиномонтажка, — Кирилл пожимает плечами.
— Тогда иди, — Юра кивает на дверь.
Кирилл покидает кабинет, немного прихрамывая на левую ногу. Когда дверь за ним закрывается, Юра потягивается с самодовольной улыбкой:
— Я ему такую свинью подложил… — тихо похрустывают его позвонки, — но пусть побарахтается. Ну, — растекается на кресле, — а ты как сам?
Смотрю на носок право туфли минуту и поднимаю взгляд:
— А мне, похоже, скоро тоже придется пить успокоительные чаи.
— А у Викуси их уже не осталось?
— Осталось, — хмыкаю. — Вот зуб точу на одну из ее коробочек.
Глава 44. Это, что, ревность?
— У принцессы и дракона родилась дочка, — шепчу я и с сомнением разглядываю розовую дракониху с огромными глазами и пушистыми ресницами, — и это единственное логическое объяснение вот этому милому недоразумению.
Соня с улыбкой зевает, и подкладываю ей под бочок игрушку. И вот она закрывает глазки и сладко причмокивает. Такая булочка и ведь сама не верю тому, что она пять минут назад орала у меня на руках и захлебывалась в слезах, а причина: я не разрешила пихать мне в нос свои пальчики.
На носочках пячусь к двери и на кого-то натыкаюсь, и этот кто-то решительно накрывает мой рой теплой ладонью, предугадывая мой визг.
— Тихо, разбудишь, — вздрагиваю от шепота Валерия.
Соня покряхтывает в кроватке и открывает глазки. Хмурится, а мы с Валерием напряженно замираем. Лениво сучит ручками.
— Заснет, — неуверенно заявляет мой муж.
Я зло и шумно выдыхаю, намекаю, что ему стоит убрать руку с моего лица. Соня неожиданно повторяет за мной этот сердитый выдох и с предупреждением выдает короткий хнык. Замолкает, ожидая нашей реакции.
— Спи, доча… — ласково шепчет Валерий, удерживая меня в захвате. — Баюшки-баю… Ты ее кормила?
Нет, блин, голодом морю и всячески издеваюсь. Соня кряхтит. Я улавливаю серьезную угрозу: она намерена основательно покричать, если кто-то из нас не предпримет решительных действий.
Валерий делает медленный вдох и запевает тихую колыбельную про зайчика и ежика, от которой у меня мурашки бегут. Голос у него — бархатный, мягкий и обволакивающий. Соня опять зевает, закрывает глазки и улыбается. Сердце в груди под вибрацией теплого тембра Валерия плавится от всепоглощающей любви к дочери, которая умиротворенно посапывает в уютном полумраке. И мы с Валерием впервые вот так стоим в детской и внимательно вслушиваемся в дыхание Сони.
— Заснула, — шепот Валерия обжигает ухо, а затем его губы касаются моей шеи.
Не шевелюсь и не дышу. Лишь через несколько секунд оторопи я выворачиваюсь из его рук и отступаю на один шаг.
— Что и не толкнешь? — щурится и вновь почти вплотную ко мне стоит.
— Не хочу Соню будить, — несколько шагов к двери.
— Тогда продолжим разговор не в детской?
Оскорбительно фыркнув, выхожу в коридор. Опять какие-то намеки , а его поцелуй горит ожогом на шее.
— Вика, — следует за мной, — нам действительно стоит поговорить.
— О чем? — резко разворачиваюсь к нему.
— Например, о том, что не светит тебе Кирилл в качестве друга для любви, — в его глазах пробегает темная тень.
— Да ты что? — скрещиваю руки на груди. — А тогда кто светит?
Минута молчания. Лицо Валерия искажается легкой гримасой гнева, и он сжимает переносицу. Вдох-выдох, поднимает на меня взгляд и говорит:
— Не хочешь чая выпить?
— Что? — недоуменно спрашиваю я.
— И какой посоветуешь?
— Что? — повторяю я вопрос и вскидываю бровь.
— У тебя их там несколько коробочек, и все разные, — едва слышно шипит. — Какой лучше успокаивает?
Моргаю и хочу громко возмутиться его очередной попытке меня унизить, но насмешки в глазах не вижу. Его реально беспокоит вопрос выбора чая.
— Ты про те самые чаи меня сейчас спрашиваешь? — бровь приподнимаю еще выше.
— Да.
— А тебе зачем?
— Затем, что и тебе.
— Нервишки шалят? — тихо уточняю я.
— Давай без ехидства, — раздувает крылья носа на выдохе.
— Ехидство у меня иначе звучит, — улыбаюсь и повторяю вопрос с выраженной издевкой. — Нервишки шалят?
— Да чтоб тебя… — глухо рычит, разворачивается и шагает прочь.
— А теперь вижу, что шалят, — плыву за ним неторопливой походкой.
— Сам разберусь, — зло оглядывается.
Это вряд ли. Я все эти чаи пересыпала из родных упаковок в красивые цветные коробочки без этикеток. Лишь в желтой и зеленой — успокоительные сборы, а вот в розовой — для лактации, в красной — для укрепления иммунитета, в голубенькой — для здорового пищеварения. Во всем этом цветовом разнообразии разбираюсь только я и Мария, которой я провела инструктаж, когда она искала обычную черную заварку.
— Кирилл хоть живой?
— Живой, — Валерий спускается по лестнице, — но если он опять появится здесь…
— Это, что, ревность? — наигранно охаю я, припоминая ему его слова, сказанные мне в его кабинете.
— Я не приемлю, чтобы моя жена шашни крутила на стороне, — холодно и презрительно отвечает Валерий и прячет руки в карманы брюк.
— Ты хочешь сказать,что потребности есть только у тебя? — оскорбленно смеюсь. — А у меня их нет?
— Вот и обсудим ваши потребности, Виктория Романовна, за чашечкой чая, — пожимает плечами и шагает в гостиную.
Притормаживаю, и Валерий оборачивается:
— Опять сбежишь и запрешься в комнате?
— Я
