Тонким слухом своим постигает Любомудра вековой благовест колоколов на церквах бесчисленных Руси… Храмы порушены, огни в них потушены, сняты и переплавлены колокола в бюсты новых кровавых кумиров, но голоса их остались на земле, напиталось небо звуками за века, вся Земля окружена хоралом голосов их, силой плача божественного, гармонией целящей. Гудят колокола победу, исходят их стоны из дебрей лесов, из шума вод, от гор крутых текут эхом могучим… И-и… Чудо! Слышит Матерь-Сва их лаже из памятников вождям-нехристям с площадей».. Гудит бронза вся перезвоном русским, глумится над Тьмой, отлившей образины смертных инородцев из бессмертной Веры, из двойного солнца Руси — КОЛО-КОЛО… Тьфу! Тьфу! Тьфу! На их образины…
Меж тем зрит Матерь-Сва беду страшную, наказание Божье тем, неизбранным Любовью, потерявшим Веру, как Гибнут люди эти тыщами без покаяния и креста, молящиеся идолам чужим на площадях утвержденным, кровью невинной облитым, зверствами и мучениями покорившим Русскую землю, обманом лукавым рая земного. Жалко ей ослепленных, страшно…, Вроде и люди и нелюди, русские и нерусские духом… нищее счастье свое возомнившие миру всему несть на штыках… Потеря разума… Но звонят колокола, и доходит гул их до сердец обров новоявленных, и муками терзает их, и прозрением.
Летит Матерь-Сва и зрит всю Россию единым Храмом, куда собрались святые и падшие, калики духа влачат на паперти его жалкую долю, милостыню просят, изъязвлены, в лохмотьях, а на лохмотьях тех кровь братская-неотмывная, отца и сына, шишаками на головах шлемы ушастые со звездами сатанинскими, глаза калик безумны и радостны оттого, что много их — тьма их — изуверившихся в Прошлом, истуканам новым молящихся. Но в храме самом, у алтаря святого — воины-Святогоры крепкие, мудрые и сильные… Орут на них с паперти, скверной обливают, тянут в свой общий рай, крест с России норовят снять — лезут в небеса и рушатся, бьются насмерть, не в силах достать креста на куполе Неба, не в силах гула колоколов загасить. Обманутые, обворованные пришлыми чертями в кожаных тужурках, с вонью серы из пастей, с копытами и бородами козлиными — стоящие на площадях памятниками, зовущие народ к новым смертям и лиху… Бесы!
Летит Матерь-Сва по Храму бескрайнему, свечи лесов стоят, иконы святые куда ни взгляни, монастырей столь и церквей настроено за века — рук и взрывчатки у козлищ не хватает все разорить, и зрит Любомудра под Москвой самый главный монастырь — Троице-Сергиев. Текут к нему со всех сторон колонны людские за благословением и Словом перед боем ратным, столько народу сошлось, что врата не вмещают. И зрит она, как проломили отцы святые монастырскую стену и хлынул туда лоток людской, и все получили благословение на битву и губами коснулись к ракии Преподобного Сергия, силу испив и исцеление на весь свой век. Круглые сутки служба идет, молятся люди… ворог под Москвой… окрепляются духом и утекает через пролом поток сильный, уступая место новым тысячам паломников, дивно оборачивающихся тут русичами.
Летит Матерь-Сва от океана до океана, от моря до моря, озирая Любомудростью своею — Россию… Храм Живой.
Егор лежал на спине и неотрывно глядел из пшеничного поля на свободный лебединый полет облаков. Солнце клонилось к закату, стук топоров в лесу то затихал, то начинался вновь, доплывали крики и хохот немцев, безнаказанно хозяйничавших на его земле. Видимо, саперы заготовляли лес для блиндажей. Егор нисколько не боялся их — пришла удивительная умиротворенность, тело разомлело в отдыхе, он лениво жевал спелые зерна пшеницы и завороженно смотрел на изменяющиеся скирды облаков, собирающихся к востоку в грозу. Небо там было уже иссиня- темным, лучились первые далекие молнии, едва слышно погромыхивал то ли гром, то ли далекие взрывы войны. Нива одуряюще пахла соломой и хлебом, легкий ветерок приправлял этот сытый дух смолистой хвоей от леса, совсем не верилось, что где-то льется кровь и бушует смерть. Егора томила какая-то неясная тоска, светлая печаль. Образ Арины не уходил, а все усиливался, притягивал думы головокружительным обаянием. Егор так измучил себя этими воспоминаниями о ней, что вдруг ясно увидел ее лицо на призрачном облаке. Она смотрела на Егора сверху и что-то ласково, тихо говорила, и он постигал смысл ее слов и даже сел от неожиданности, неловко запрокидывая голову и не отрывая взор от нее, жадно впитывая ее слова:
— Земное воплощение мое встретишь…
И растаяла, уплыла в облаке к грозовой туче, смятение оставив в его душе. Егор сильно потер лицо пахучими от зерна ладонями и тряхнул головой, так и не поняв, приснилось ему это все иль наяву виделось. Тяжело вздохнул, оглядел безмятежно спящих спутников и снова растянулся на примятой пшенице, отрешенно выискивая глазами в небе чудо явившееся.
Вдруг из лесу резанул женский крик и грубый гвалт немцев. Егор осторожно выглянул поверх пшеницы, прикрывая голову пучком сорванных стеблей, и увидел, как на поле невдалеке выскочила женщина в зеленой гимнастерке и юбке; она стремительно неслась, путаясь в пшенице и едва не падая, а следом вывалила гурьба немцев, весело ржущих и настигающих ее. Егор растолкал Окаемова с Николаем, быстрым шепотом приказал готовить оружие, передернул затвор автомата. Женщина бежала немного стороной, можно было затаиться и пропустить погоню, но Егор кивком головы решительно велел принять бой…
Когда топот и задышливые крики поравнялись с ними, он вскочил на ноги и ударил длинной очередью по бегущим врагам. Расстояние было всего шагов двадцать, опять мгновенным сосредоточением Быков ввел себя в удивительное спокойствие и хладнокровие, он не слепо палил, а уверенно переводил ствол с одного врага на другого, выкашивал их намертво и точно. Все шестеро рухнули без звука в пшеницу, Егор спокойно подошел к убитым и выдохнул:
— Готовы! За мной! Через шлях в тот лес, — а сам кинулся за шатко убегающей женщиной, ополоумевшей от страха.
Он настиг ее почти у дороги, остановил, рванув за плечо, и они запутались в стеблях и вместе упали в пшеницу.
Она испуганно вскрикнула и обернула к нему залитое слезами лицо.
- Не бойся, свои! — мирно проговорил Егор, — вставай, бежим через поле в лес. Скорей! — Он вскочил, еще возбужденный горячкой схлестки и бега, и вдруг замер, уронив руку с автоматом вдоль тела…
Сквозь растрепанные волосы цвета пшеницы, испуганно глядели на него огромные васильковые глаза беглянки, одетой в линялую армейскую форму с двумя алыми кубарями на петлицах. Лик ее был разительно знаком, притягателен той русской красой, что часто равняют с иконной… Его как столбняк хватил, он слышал крики Окаемова и Николая, гвалт саперов в лесу, но дыхание прекратилось и время остановилось для него. Только когда первые пули взвизгнули над головой и услышал частые выстрелы врагов, вмиг пришел в себя и снова повторил:
~ Ты откуда такая взялась… Вставай же! Перебежками за дорогу в тот вон лес, живо! Как зовут-то хоть тебя? Убьют ненароком и знать не буду..
— Ирина… — удивленно ответила она, — а вы кто?
- Дед пихто! Бежим! — Он схватил ее за вялую руку и повлек следом.
Пули сшибали колосья, косили стебли, злобно визжали над их головами. Они бежали рывками, ползли, опять вскакивали и неслись дальше, и Егор вдруг уверился, что их не настигнут и пуля не достанет, ибо это было бы очень большой несправедливостью быть убитым самому или погибнуть ей на русском поле…
В звуках выстрелов он стал угадывать частый стук своей снайперской винтовки и увидел смело стоящего в чистом пале Николу Селянинова, размеренно бьющего выскочивших из леса немцев. Их было много, но скороговорка винтовки делала с каждым выстрелом на одного меньше… И они залегли в пшенице, боясь высунуться, стреляя вслепую.
Егор бежал сзади девушки, укрывая ее своей спиной, изредка оборачиваясь и посылая короткие очереди из автомата назад. Селянинов догнал их и радостно заорал:
— Опять им всыпали! Ты чё, девка, бегашь почем зря, спать людям не даешь? Чё делашь одна в лесах, грибы собираешь? Аль за цветками приспичило?
— Отстань от нее, — пресек Егор, — бери под одну руку, я под другую, видишь, из сил выбилась… Детскую игру помнишь, Ирина? Гуси-лебеди…
Он подхватил ее под руку, Николка под другую, и понеслись, она только успевала переставлять ногами и вдруг глухо рассмеялась, пропела:
— Гуси-гуси… Га-га-га… Есть хотите? Да-да-да… Полетели, полетели… Они заскочили в густой подлесок и оглянулись из кустов на поле. Преследования не было, немцы грузили убитых на повозку. И все же Егор велел прибавить шаг, сам был впереди группы, с настороженностью всматриваясь и вслушиваясь в шумящий лес. Разыгрался ветер, он безжалостно теребил кроны деревьев, обрывал первые угасшие листья; трещали сухие ветви, быстро темнело, и скоро ударила гроза. Ливень накатил сразу водяным валом и промочил лес насквозь. Над самой головой полыхали ослепляющие молнии и редкой силы гром сотрясал землю. Оглушенные и мокрые беглецы шли напролом, перелезая какие-то заросшие густым кустарником овраги, пока не выбрались на закрай неубранного льняного поля. В сутеми дождя проглядывалось большое строение из дерева — то ли покосившийся дом, то ли овин для хранения льна. Дождь лупил не переставая, уже все небо почерпнулось тучами без просвета и надежды, что скоро разведрит.
