с русыми косами-вервями, свитых священною верою…
Просит прощенья за вас, окаянные, встаньте ж дружиною вы покаянною!
Русичи-витязи, белые воины, что же вы спите, умами спокойные?!
Русь с Богородицей светлая, русской молитвой воспетая;
с русыми косами-вервями, свитых священною верою…
Давно не идут в монастырь богомольцы страждущие, позарастали дорожки и стежки, похилились кресты, побитые пулями ликующих безбожников-обров, содрано золото и серебро с окладов и вывезено кумирами кровавыми в банки заморские, утварь разворована, книги святые свалены хламной кучей в подвале склепном-сыром и плесенью взялись тленной, слова русские в сих книгах вопиют и плачут, к разуму зовут обров новоявленных, но глухи их сердца каменные, глаза бешенством и чужою волею светятся, уста извергают брань площадную, похоть и мерзопакостность на личинах звериных-сатанинских. Из колоколов святых отлит нелепый памятник пустозвонный и стоит кровавым кумиром на площади базарной некогда богатого губернского города, перстом дьявольским указывает путь народу в ад и пропасть с улыбкою сальной чревоугодной, на бронзовом лике головы чертячьей… Мо-о-олох лютый! И бредут покорные люди путем лжепророка и гибнут тыщами, рабами бессловными под плетями новоявленных хозяев пришлых, паникой объяты, страхом исполнены… Дьяволов сих на всю Русь Великую не хватает, скупают они души, а плоти, сгубленной, оружье дают против братьев… Мечутся они, страшат русскими же штыками и стреляют русскими же пулями в груди белые, робость посеяли в сынах и дщерях, веру отняли, все позапутали — правду и ложь… Выстроились бы в полки русичи и поднялись ратью, да умных князей нет и духовников Сергиев новых… их в подвалах сгноили, в лагеря заточили, жизнь отняли, уста замкнули и выжгли каленым железом мечту о справедливости и добре истинном…
Стоит опустевший монастырь под ветрами и грозами, и пробираем морозами, вырваны из колоколов языки с мясом, а тела расплавлены, выстлан путь к миру и ладу горем, улит слезами горючими, усеян костьми безвинными погубленных чад силой страшной. Пламенем серы вонючей залита верушка русская, обезгласена и обездолена, из икон в хлевах стены сделаны и полы смрадны-свинячьи, из намогильных плит памятники новые и дворцы бесовы вершат, из золота церковного за океанами куют оружие на Русь, походы новые снаряжают и новые смерти готовит враг!
Но как бы ни тешились проклятые, как бы пиршество свое дьявольское ни ширили, всегда в глубинах России вершилось непостижимое их умыслам, их воле неподвластное, их глазу неприметное, их оружью недостанное, уничтожению немыслимое… Вершится все тайно и само собою; и люди ими вроде бы проверены-куплены, и шпионы за каждым человеком насажены, и смерть всем отступникам в идее мировой революции уготовлена, а никто не поймет из них душу русскую, пусть на ней даже страшная одежа с малиновыми околышами висит… Есть в этом непознаваемое для варваров, непрощение к ним есть в умах потаенных-русских — за поруганную землю, за други своя, за народ униженный, за разорение великое, за лад и правду отнятые. Сатанеют и мечутся псиные своры пришельцев иноземных, заговоры им кругом мерещатся, хватают всех подряд, в пыточные тянут, кровью умываются невинной и пуще звереют, но откуда им знать, что день и ночь на колокольне монастыря дальнего, ими погубленного, пулеметы бессонные стерегут всякого чужого и пришлого, намерившегося узнать, что творится за каменными стенами. Ночами приезжают какие-то люди и остаются там, ходами подземными уходят и приходят рослые парни, смирные и улыбчивые, сильные и смелые, живущие иной судьбой и помыслами, нежели их сверстники атеисты воинствующие, кои немы и слепы от жажды власти и харча дармового.
Скрытой жизнью монастырь дышит, никому недосягаем, крепок дозором и постами тайными на подходах к нему. Ни пройти, ни проползти лазутчику посланному, человеку ли случайному, врагу ли открытому, доносчику ли похотливому. Как из-под земли, далеко за пределами монастыря, вдруг вырастают пред ними лики суровые; допрос сымут, разберутся во всем, бумаги военные страшные покажут простакам, а хитрецам и засланным такой укорот припасен, что память теряют они, словом глупым исходят, бредут невесть куда и лепечут невесть что. Никто их больше не слушает и не узнает.
Тайный «настоятель» монастыря — полковник Лебедев. Служит он в Москве, но часто наезжает и мудрой рукой правит порядок. Есть у него заместитель умный и честный, проверенный годами тайной борьбы с чужебесием, с фамилией чудной для подполковника разведки — Солнышкин. Есть у многих печать от фамилии: Солнышкин он и есть. Добрый и веселый, глаз острый и внимательный. Видит человека насквозь и все примечает сразу и говорит без выкрутасов, самую суть, ясно и четко. Распорядителен, обходителен, сидят в нем природная порядочность и хозяйская хватка. Все знает, а вот в самого не влезешь, не поймешь, рубаха парень и только. Окаемов сразу же угадал и проговорил Егору:
— А вот еще один третий сын, Емеля! Вроде тебя… все у него от Бога, да еще и ума палата… Крепкий мужик… Дело будет!
Егор с улыбкой разглядывал вперевалку идущего Солнышкина. На конопатом розовощеком лице здоровенного подполковника плутала беспечная улыбка деревенского увальня-недотепы, впервые попавшего на ярмарку. Его невинные чистые глаза наполнены неистребимым удивлением жизни, гимнастерка ладно облегает широченные плечи, и Егор сразу понял по его кошачьим движениям, что тело Солнышкина тренировано какой-то особой школой, с виду придурошной, но на самом деле бронебойного свойства.
Он подошел к ним и пророкотал:
- Ну что, гуляем, братва? Денек отдохните, а потом увольте… дисциплина и режим занятий. Нам, Илья Иванович, надо обсудить кое-что, и адреса нужны моим ребяткам, — кого вы еще призовете…
— Вечером я составлю список.
- Хорошо-то ка-ак? Воздух какой замечательный тут! — с восторгом изрек Солнышкин и, счастливый до упоения, исчез.
- Емеля! — подтвердил догадку Окаемова Егор и расхохотался.
* * *
Мошняков готовил глубокий рейд по тылам противника, но немец прорвался танковыми клиньями и много русских войск оказались в мешке. Ждали приказ отступать, но так и не дождались, и командирами овладела растерянность, а солдатами паника. Проламываясь с боями, потрепанная их дивизия слилась с соседней дивизией у каких-то озер, и увидел Мошняков срам великий для воина и особо для казака, когда людское множество становится стадом без пастуха, управляться начинает трусами и провокаторами, теми самыми козлами на бойне, сеющими страх и разброд в умы и сердца.
Он первый со своим взводом разведки вышел к озерам, где потерявшая штаб дивизия топила все свое вооружение, новенькие пушки исчезали в темной глубине. Летели в воду ящики с патронами, пулеметы и винтовки, ящики шоколада и мешки с сахаром, крупа и снаряды опускались на дно, а солдаты были охвачены суетой смертной. Поверили слову какого-то горлопана, что нельзя в плен попадать с оружием — расстреляют, смирились с поражением, готовили себя в рабство… Взвод Мошнякова клином вошел в этот орущий хаос, и старшина ударил в небо из автомата, приказал своим людям организовать смятенную массу ополоумевших солдат. И слава Богу, что оружие орда эта почти все утопила, не то убили бы со страху нового командира с жестким, словно вырубленным из полена горбоносым лицом. Когда его люди остановили метания многотысячной массы и сумели построить ее, а Мошняков на глазах всех пристрелил троих паникеров с кубарями и шпалами на петлицах, когда он всех заставил лезть в воду и вытаскивать оружие, надежда появилась и осмысление на белых от паники лицах. Проворность и исполнительность его командам. Не ведали они его малого звания под плащ-палаткой, накинутой на плечи, но чуяли силу необоримую, исходящую от него и его мрачных людей, оскаленных автоматами на своих же и принесших веру к спасению в их разум смятенный. Шел перед их неровным строем Мошняков, поднимал с земли, читал листовки немецкие: «Русским! Немецкое оружие всегда сильнее! Здавайтесь!» Рвал и поднимал другую, с пропуском на обратной стороне и сфабрикованными фотографиями, как сын Молотова и сын Сталина чокаются бокалами с немецким генералом, и текст взывал под овалами: «Вы видите, кто нам сдается? А вы что?»
Называлась эта фальшивка «Отцы и дети». Рвал в клочья и поднимал следующую, она гласила просто: «Русские сдавайтесь! Будете у нас щи трескать и водку хлестать». Рвал ее и громогласно, по-хорошему приказывал: «Все, у кого такая дрянь в карманах, выкиньте! Разобраться поротно, повзводно, выбрать командиров и доложить мне. Через десять минут выступаем на прорыв. Опомнитесь! Слейтесь в монолит и отбросьте сомнения, ибо когда каждый начинает думать только о себе — это конец! Вот истина страха, вот она — паника. По одному не спасетесь… Как не спасутся пленные, идущие в концлагеря на покорную смерть под охраной нескольких немцев. Каждый в колонне мощной думает, что охраняют именно его и нет единства, нет монолитной силы, нет вождя смелого, чтобы разбудить вас и призвать к борьбе…»
